По колено в воде, с выброшенным волной обломком доски в руках. Том прислушался.
Вечерело, из дома, что стоял на берегу, у проезжей дороги, не доносилось ни звука. Там уже не стучат ящики и дверцы шкафов, не щелкают замки чемоданов, не разбиваются в спешке вазы: напоследок захлопнулась дверь - и все стихло.
Чико тряс проволочным ситом, просеивая белый песок, на сетке оставался урожай потерянных монет. Он помолчал еще минуту, потом, не глядя на Тома, сказал:
- Туда ей и дорога.
Вот так каждый год. Неделю или, может быть, месяц из окон их дома льется музыка, на перилах веранды расцветает в горшках герань. Двери и крыльцо блестят свежей краской. На бельевой веревке полощутся на ветру то нелепые пестрые штаны, то модное узкое платье, то мексиканское платье ручной работы - словно белопенные волны плещут за домом. В доме на стенах картинки "под Матисса" сменяются подделками под итальянский Ренессанс. Иногда, поднимая глаза, видишь - женщина сушит волосы, будто ветер развевает ярко-желтый флаг. А иногда флаг черный или медно-красный. Женщина четко вырисовывается на фоне неба, иногда она высокая, иногда маленькая. Но никогда не бывает двух женщин сразу, всегда только одна. А потом настает такой день, как сегодня...
Том опустил обломок на все растущую груду плавника неподалеку от того места, где Чико просеивал миллионы следов, оставленных ногами людей, которые здесь отдыхали и развлекались и давно уже убрались восвояси.
Ничто не шелохнется на бескрайней болотистой равнине, лишь дыхание ночи колышет невысокую траву. Уже долгие годы ни одна птица не пролетала под огромным слепым щитом небосвода. Когда-то, давным-давно, тут притворялись живыми мелкие камешки - они крошились и рассыпались в пыль. Теперь в душе двух людей, что сгорбились у костра, затерянного среди пустыни, шевелится одна только ночь; тьма тихо струится по жилам, мерно, неслышно стучит в висках.
Отсветы костра пляшут на бородатых лицах, дрожат оранжевыми всплесками в глубоких колодцах зрачков. Каждый прислушивается к ровному, спокойному дыханию другого и даже слышит, кажется, как медленно, точно у ящерицы, мигают веки. Наконец один начинает мечом ворошить уголья в костре.
- Перестань, глупец, ты нас выдашь!
- Что за важность, - отвечает тот, другой. - Дракон все равно учует нас издалека. Ну и холодище, Боже милостивый! Сидел бы я лучше у себя в замке.
- Мы ищем не сна, но смерти...
- А чего ради? Ну, чего ради? Дракон ни разу еще не забирался в наш город!
- Тише ты, дурень! Он пожирает всех, кто путешествует в одиночку между нашим городом и соседним.
- Ну и пусть пожирает, а мы вернемся домой.
- Тсс... слышишь?
Оба замерли.
Они ждали долго, но в ночи лишь пугливо подрагивала шкура коней, точно бархатный черный бубен, да едва-едва позванивали серебряные стремена.
- Ох и места же у нас, - вздохнул второй. - Тут добра не жди. Кто-то задувает солнце, и ср...
В год 400-й от рождества Христова сидел на троне за Великой Китайской стеной император Юань. Его страна зеленела после дождей и мирно готовилась принести урожай, а люди в этой стране хоть и не были самыми счастливыми, но не были и самыми несчастными.
Рано утром, в первый день первой недели второго месяца после Нового года, император Юань пил чай в беседке и веером нагонял на себя теплый ветерок, когда к нему по красным и синим плиткам, выстилавшим дорожку, прибежал слуга, крича:
- Государь, о государь, чудо!
- Да, - ответил император, - воздух сегодня поистине восхитителен.
- Нет, нет, чудо! - повторил слуга, кланяясь.
- И чай приятен моим устам, и это поистине чудо.
- Нет, не то, государь!
- Ты хочешь сказать, взошло солнце и настает новый день. И море лазурно. Это прекраснейшее из всех чудес.
- Государь, какой-то человек летает!
- Как! - Император перестал обмахиваться.
- Я видел человека в воздухе, и у него крылья, и он летает. Я услышал голос, зовущий с неба, и увидел дракона, подымающегося ввысь, и в пасти у него был человек. Дракон из бумаги и бамбука, дракон цвета солнца и травы!
- Утро раннее, - произнес император, - и ты только что проснулся.
- Утро раннее, но что я видел - видел. Иди, и ты увидишь тоже.
- Садись тут со мной, - сказал император. - Выпей чаю. Если это правда, то, должно быть, очень странно увидеть, как человек летает. Нужно время, чтобы понять это, как нужно...
Стоял декабрь, и уже стемнело, когда Томпсон взял трубку.
- Слушаю.
- Алло. Герб?
- А, это ты, Аллин.
- Твоя жена дома, Герб?
- Конечно. А что?
- Ничего, так просто.
Герб Томпсон спокойно держал трубку.
- В чем дело? У тебя какой-то странный голос.
- Я хотел, чтобы ты приехал ко мне сегодня вечером.
- Мы ждем гостей.
- Хотел, чтобы ты остался ночевать у меня. Когда уезжает твоя жена?
- На следующей неделе,- ответил Томпсон.- Дней девять пробудет в Огайо. Ее мать заболела. Тогда я приеду к тебе.
- Лучше бы сегодня.
- Если бы я мог... Гости и все такое прочее. Жена убьет меня.
- Очень тебя прошу.
- А в чем дело? Опять ветер?
- Нет... Нет, нет.
- Говори: ветер? - повторил Томпсон. Голос в трубке замялся.
- Да. Да, ветер.
- Но ведь небо совсем ясное, ветра почти нет!
- Того, что есть, вполне достаточно. Вот он, дохнул в окно, чуть колышет занавеску... Достаточно, чтобы я понял.
- Слушай, а почему бы тебе не приехать к нам, не переночевать здесь? - сказал Герб Томпсон, обводя взглядом залитый светом холл.
- Что ты. Поздно. Он может перехватить меня в пути. Очень уж далеко. Не хочу рисковать, а вообще спасибо за приглашение. Тридцать миль как-никак. Спасибо...
- Пошлите за пиявками, пустите ей кровь! - посоветовал доктор Джимп. - У нее и так на лице ни кровиночки! - взмолилась миссис Уилкис. - Ох, доктор, что с нашей Камиллией? - Ей нездоровится. - Да?.. - Она выглядит неважно, - и добрый доктор нахмурился. - И что же?.. - Она может угаснуть в один момент, как свеча на ветру. - Доктор Джимп, - твердо заявил м-р Уилкис, - от вас никакой пользы. С чем вы переступили порог этого дома, с тем и уходите. - Неправда. Вот пилюли! Принимать на заре, в полдень и на закате. Чудодейственное средство! - Она, дьявол вас возьми, и так напичкана средствами. - Не волнуйтесь, не волнуйтесь, я ухожу. С вас шиллинг, сэр! - Ну и пошел! К чертям собачьим! - и м-р Уилкис сунул монету в ладонь доброму доктору. После чего тот, сопя, нюхая табак, чихая и тяжело переступая с ноги на ногу, вывалился из дома в толчею лондонских улиц, какими они были тогда - в то моросящее весеннее утро 1762 года. А супруги Уилкис вернулись к кровати, на которой лежала их нежная Камиллия - бледная, худая, но весьма недурная собой девушка с большими, влажными, фиалковыми глазами и роскошными золотыми волосами, растекавшимися по подушке обильным ручьем. - Ах, - она едва не содрогалась от рыданий, - что со мной будет? С самого начала весны я ужас на что похожа - сущее привидение! Пугало! Неужели мне так и суждено умереть, не дожив до двадцатого дня рождения? - Деточка, - пожалела ее мать, - что у тебя болит? - Руки. И ноги. И грудь. И голова. Сколько уже докторов - наверное, шесте...
